2017

Филиал известной Школы фотографии Виктора Марущенко в Ужгороде

Борис Михайлов: «Фотография – как математика, все время нужно решать задачи»

Самый известный из постсоветских фотографов в Европе, наш земляк Борис Михайлов в начале лета приехал погостить в родной Харьков из Берлина, где в последние годы живет и работает. «Капитал» решил не упускать этой возможности: летним вечером в саду Шевченко фотограф с мировым именем рассказал нашему журналисту о том, как прошла его последняя персональная выставка в Ганновере, чем она необычна, и кое-что еще...
Бориса Михайлова называют одним из крупнейших мастеров социальной документальной фотографии, его работы – в собраниях MoMA, Tate Modern и десятках других самых престижных музеях мира. Борис Михайлов - единственный украинский лауреат международной премии «Хассельблад» (эквивалент Нобелевской премии в области фотографии), которую ему присудили в 2000 году. В 2008-м был избран членом Академии визуальных искусств в Берлине.
- Борис Андреевич, в прошлом году вы стали обладателем престижной международной премии «Спектрум». Один из бонусов для победителя - персональная выставка в ганноверском музее Шпренгеля. Насколько я знаю, она уже состоялась. Расскажите, как все прошло.
- Выставка длилась приблизительно полгода и вот только недавно закончилась. Это выставка, которая подвела итоги. Фактически там были показаны все картины, все фотографии, которые я делал - с конца 60-х и до сегодняшнего времени. Все мои выставки – в одной. Это большая ретроспекция, которая, я думаю, мне удалась. Все важное - получилось.
- Как же все ваши работы смогла уместить одна выставка?!
- Это был такой громадный книжный проект: работы – в книгах. Так что эта выставка была сделана на столах. Частично на стенах, конечно, как обычно. Громадная галерея - такое ощущение, будто она бесконечная. Ходишь между столами, смотришь картинки и возникает ощущение специфичной концептуальности. Могу даже сказать, что я подобной выставки нигде в мире не видел. Не знаю, хорошо это или плохо, но просто такого еще не было. Я даже не знаю авторов, которые могли бы показать все свои работы одновременно - целую кучу книг. А у меня получилось - очень много книг и все разные. Вроде бы все они об одном – о жизни в Советском Союзе, но, тем не менее, все разные. Каждый раз - новый ход, новое постижение жизни здесь, чуть-чуть - жизни там. Удивительная выставка!
 - А как ее приняли?
 - Элита очень хорошо среагировала. Вообще, успех выставки характеризуется тремя параметрами. Первое – это присутствие элиты (были люди из Англии, из Америки, из главных музеев Германии). Второе – это когда делается хороший каталог. А в данном случае он был очень хороший. Но и этого мало для того, чтобы назвать выставку успешной. Важно еще и общее количество посетителей. Вот общего количества посетителей своей выставки я не знаю, могу только сказать, что народу много было. А еще я видел реакцию посетителей - она была хорошая.
- В Европе есть понятие «украинское искусство»?
- Нет. Может быть, и есть, но я не видел. Хотя… Меня же называют украинским мастером. Ну, а вообще, если честно, не видел я отдельных выставок украинского арта. В Берлине около года работала киевская галерея, но большого успеха не получилось. А в последнее время – не помню. Кроме недавней выставки одной талантливой девушки из Киева, работы которой очень хороши, ничего украинского не было. Хотя ее выставка и не позиционировалась как украинская.
- Среди ваших украинских коллег бытует мнение, что сегодня успех для художника возможен, если он един в трех лицах: художник, менеджер, торговец. Что вы думаете по этому поводу?
- Так и должно быть. А как по-другому? Сидит художник, к примеру, у себя дома, рисует картинку, а кто-то придет к нему и скажет: «Ох, какой ты великий»?! Это на Западе существует институция, которая как бы выявляет талантливого художника, а у нас он пока выявляется с трудом. А раньше у нас были такие клубы. Мы, например, в свое время ездили в Вильнюс, в Москву - только для того, чтобы показать работы. И сейчас уже здесь, в Украине, появляется общая идея, люди начинают общаться друг с другом. А на Западе так: ты окончил институт (там не бывает художников без института), где тебя пять лет штудируют и проверяют: уровень, уровень, уровень. В конце – выставка, это дипломный проект. Приезжают коллекционеры и смотрят, что там. Ага, вот это подходит - забирают, вот это – тоже. Так люди потихонечку входят в систему.

- То есть, я правильно понимаю, что талантливый художник не останется незамеченным на Западе?

- Да. Думаю, что не останется.
- В то время, как у нас - запросто?
- Не знаю… Но в том, что наш художник должен быть един в трех лицах – не сомневаюсь. Он должен крутиться. А кто же за него это сделает, особенно сейчас. Время отшельников ушло. Может быть, оно еще и настанет. Время сейчас странное. Наверное, очень многое можно здесь снимать, но уже очень мало можно показать. Похоже, все опять вернулось к советской ситуации. Не цензура, а скорее, самоцензура, и может быть, самострах, опять увеличиваются. Но люди снимают...
- Борис Андреевич, сейчас у нас не фотографирует только ленивый. Все, все кто взял в руки камеру, уже фотографы. Поэтому рынок переполнен. Он переполнен людьми, которые предлагают свои фотографии и позиционируют себя как фотографы и фотохудожники. В результате какой-то вал безвкусицы. И во всем этом тонет народ. Как образовываться и самообразовываться тем, кто начинает заниматься фотографией? Особенно молодым людям?
- Тут проблема не только в том, как молодняку образовываться. Тут как бы самому выдержать этот вал. Потому что он сбивает. Ну, например, я часто снимаю, не глядя в камеру, чтобы не изменить какую-нибудь ситуацию. Снимаю потихонечку, не очень точно, так - получится - не получится. Тут стоят чуваки, достают камеру и легко поливают это, не глядя. Они у меня выигрывают. То есть моя методология дурной съемки из-под полы проигрывает вот этому общественному легкому видению. И эта часть работы, которая была для меня важна, она улетает. Я уже не нужен такой. Я должен быть другим. Чтобы я мог существовать, я должен делать какие-то новые ходы. Вот эти ходы и нужно все время рассматривать - искать, где я могу оставаться живым еще. Потому что все остальное забирает вот такое любительское поле. Вообще, среднее поле сегодня очень высокое. И выпрыгнуть из него трудно. Один из вариантов «выпрыгивания» – это делать большой формат.
- То есть размер имеет значение?
- Правильно. Размер имеет значение. Фотография, чаще всего, была связана с информацией, но одновременно она связана и со стеной. Нужно сделать картину, чтобы повесить на стенку. До сих пор в странах бывшего СССР этого нет. То есть работает только информация – есть идея и ее отработка.
Большой формат работает так: ты выделяешь эту картинку как большую и очень важную. То есть ты среди всего этого «дикого поля» находишь самое важное. Раньше этим занимались художники. Теперь фотограф – художник, он должен сделать акцент. Надо понять это поле, абсорбировать его, взять оттуда что-то важное и сделать что-то такое…
- В одном из интервью вы сказали, что фотография сменила живопись. Но ведь она уступает живописи…
- Думаю, что очень многие работы живописи не выдержат сравнения. Живопись не дает нам той реальности, которую может дать фотография. Если взять Гурского (Андреас Гурский – немецкий фотограф – Авт.), он делает громадные фотографии, - например, пять метров длиной. И там - такое качество! Ты видишь все, ты видишь эту жизнь. Мало того, что ты думаешь: елки-палки, как это сделано, - думаешь: какая жизнь! А у художника все-таки жизни нет. Но соперничество здесь все время существует.
- Борис Андреевич, чем планируете заняться?
 - Смотрю, думаю, ищу… Пока не могу сказать, что нашел какой-то новый ход, но пару запасных ходов есть, и можно попробовать их раскрутить. Вы знаете, фотография, ну и арт в целом, - это как математика. Все время нужно решать какие-то задачи. И вот эти задачи сначала нужно поставить себе. Фотограф должен нечаянно найти свой ход, можно, конечно, у кого-то украсть. Но лучше, если найдешь сам.